?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Продолжение: (и сразу, в следующем посте, окончание выборки из книги, что бы не томить вас больше)
Другими словами, он был просто пуантилистом и, на его взгляд, никем иным. Похожий анекдот рассказывают про Джона Констебля, Однажды под конец своей жизни Блейк встретился с Констеблем в Гемпстеде, и ему был показан один из набросков молодого художника, Несмотря на презрение, испытываемое к натуралистическому искусству, старый визионер отличал хорошую вещь, когда ее видел,-кроме, конечно же, творений Рубенов. "Это не рисунок,-воскликнул он,-это вдохновение!" "Мне хотелось, чтобы это был рисунок»,- последовал характерный ответ Констебля. Оба были правы. Это был рисунок, точный и правдивый, но в то же самое время это было вдохновение - вдохновение, по крайней мере, такого же высокого порядка, как блейковское. Сосны на вересковой пустоши в самом деле были увидены тождественными Дхармакае. Этот набросок представлял собой передачу -неизбежно несовершенную, но все же глубоко впечатляющую - того, что очищенное восприятие открывает взору великого художника.
Описание: Картина Констебла Собор в Солсбери


            От созерцания - в традициях Вордсворта и Уитмана - Дхармакаи как ограды и от видений, как у Блейка, "удивительных оригиналов" у себя в голове современные поэты отошли к исследованию личного - как противопоставленного более чем личному - подсознания и к передаче в предельно абстрактных понятиях не данного, объективного факта, а чисто научных и теологических идей. И нечто сходное произошло в сфере живописи. Здесь мы были свидетелями всеобщего отхода от пейзажа - господствующей формы искусства девятнадцатого века. Это был отход не к иной, внутренней и божественной Данности, которой интересовалось большинство традиционных школ прошлого, к тому архетипическому Миру, где люди всегда находили материал мифов и религий. Нет, это был отход от внешней Данности к личному подсознанию, к духовному миру, более убогому и более замкнутому, чем даже мир личностного сознания. Эти новинки из жести и ярко раскрашенной пластмассы - где я их видел раньше? В любой картинной галерее, выставляющей новейшее нерепрезентативное искусство.
      А теперь кто-то достал граммофон и поставил на него пластинку. Я слушал с удовольствием, но не переживал чего-либо, сравнимого с увиденным апокалипсисом цветов и фланели. Услышал ли бы одаренный от природы музыкант откровение, которое для меня было исключительно зрительным? Было бы интересно провести такой эксперимент. Между тем, хотя и не преображенная, хотя и сохраняющая свои нормальные качества и интенсивность, музыка немало привнесла в мое понимание происшедшего со мной и широкого круга проблем, которые оно подняло.

Достаточно странно, но инструментальная музыка оставила меня безучастным. Фортепианный концерт Моцарта до минор был снят после первой части, и его место заняли мадригалы Джезуальдо.

- Эти голоса,- оценивающе заметил я,- эти голоса... они- своего рода мост, связывающий меня с миром людей.

И этот мост оставался, даже когда пелись самые пугающе хроматические из композиций безумного князя. Музыка 'следовала по намеченному пути сквозь шероховатые фразы мадригала, и одна и та же клавиша не нажималась в двух тактах подряд. У Джезуальдо, этого фантастического персонажа какой-то мелодрамы Вебстера, психологический распад преувеличивался, доводился до крайнего предела - тенденция, свойственная модальной музыке в противоположность полностью тональной. В результате произведения звучали так, словно были написаны поздним Шёнбергом.

- И однако,-произнес я, чувствуя, как мне трудно говорить после прослушивания этих странных производных контрреформаторского психоза, работающего с музыкальной формой позднего средневековья,- и однако не играет роли, что сам он весь раздроблен. Целое находится в беспорядке, но каждый индивидуальный фрагмент упорядочен и представляет некий Высший Порядок. Высший Порядок преобладает даже в распаде. Целокупность присутствует даже в раздробленных кусках. Вероятно, присутствует более явно, чем в каком-нибудь совершенно гармоничном произведении. По крайней мере, тебе не внушается чувство ложной безопасности каким-то чисто человеческим, чисто вымышленным порядком, Нужно полагаться на непосредственное восприятие предельного порядка. Так что, в некотором смысле, у распада могут быть свои преимущества. Но, конечно же, он-опасен, ужасно опасен. Положим, ты не смог бы вернуться из этого хаоса...

         От мадригалов Джезуальдо мы перепрыгнули через пропасть в три столетия к Альбану Бергу и его "Лирической сюите",
- Она,- заявил я наперед,- будет сущим адом. Но, как оказалось, я был неправ. В самом деле, музыка звучала весьма странно. Выуженная из личного подсознания агония следовала за двенадцатитоновой агонией. Но поразило меня лишь существенное несоответствие между психологическим распадом, еще более полным, чем у Джезуальдо, и изумительными средствами,-талантом и техникой - использованными для его выражения.

           - Неужели ему не жалко самого себя? - заметил я с издевательским отсутствием симпатии. А потом добавил:- Кошачий концерт... многоученый кошачий концерт.- И, наконец, после еще нескольких минут мучений я сказал: - Кого волнуют его чувства? Почему он не может уделить внимание чему-нибудь другому?

        В качестве критики того, что, без сомнения, является весьма значительным произведением, мои слова были нечестными и неадекватными-но, не являлись, по-моему, неуместными, Я цитирую их как есть, потому что именно так, находясь в состоянии чистого созерцания, я реагировал на "
Лирическую сюиту".

     Когда она закончилась, исследователь предложил прогуляться по саду. Я охотно согласится, И хотя мое тело, казалось, почти полностью отделилось от моего разума - или, точнее, хотя мое знание о преображенном внешнем мире больше не сопровождалось знанием о моем физическом организме,- я обнаружил, что способен встать, открыл французское окно и лишь с минимальной нерешительностью вышел в сад. Конечно, было странно, ощущать, что "
я" - не тождественно этим рукам и ногам "вовне", этому полностью объективному туловищу, шее и даже голове. Это было странно, но к этому быстро привыкаешь. И, так или иначе, тело, по-видимому, было вполне способно следить за собой. Сознательное эго может лишь формулировать желания, которые затем исполняются силами, которыми оно управляет лишь незначительно и которые вообще не понимает. Когда оно делает что-то большее,- когда оно, например, чересчур старается, когда тревожится, когда начинает страшиться будущего - оно снижает эффективность этих сил и может даже довести до того, что, лишенное жизненных сил, тело заболеет. В моем теперешнем состоянии знание не имело отношения к эго: эго, так сказать, было само по себе. Это означало, что физиологический рассудок, управляющий телом, тоже был сам по себе. В течение какого-то времени этот надоедливый невротик, пытающийся в час пробуждения стать полноправным хозяином, благополучно находился в стороне,
         Через французское окно я вышел в своего рода крытую аллею, затененную отчасти вьющимися розовыми кустами, а отчасти планками в дюйм шириной с просветом в полдюйма между ними, Светило солнце, и тени от планок создавали полосатый узор на земле, скамейке и спинке садового стула, стоявшего в этом конце аллеи. Тот стул- забуду ли я его когда-нибудь? Там, где тени падали на полотняную обивку, полосы темного, но светящегося синего цвета перемежались с раскаленными полосами, столь яркими, что трудно было поверить в то, что они представляли собой не голубое пламя, а что-то иное. В течение, как казалось, неимоверно долгого времени я смотрел, не зная и даже не желая знать, с чем я столкнулся. В любое другое время я увидел бы стул с чередующимися полосами света и тени. Сегодня же объект поглотил концепт. Я был настолько погружен в созерцание, настолько поражен тем, что вижу на самом деле, что не мог знать ни о чем ином.
           Садовая мебель, планки, солнечный свет и тени - это были не более, чем названия или понятия, чистая вербализация для утилитарных и научных целей уже после совершения события. Событием же был этот непрерывный ряд лазурных топок, разделенных бездонными пропастями горечавки. Оно вызывало невыразимое удивление - удивление, почти граничащее с ужасом. И внезапно я уловил намек на то, что значит быть сумасшедшим. У шизофрении есть свой рай, точно так же, как ад и чистилище. Я помню, что один старый друг, умерший много лет назад, рассказывал мне о своей душевнобольной жене. Однажды на ранней стадии болезни, когда у нее периодически еще был ясный ум, он отправился в больницу поговорить с ней о детях. Она слушала его какое-то время, а потом резко оборвала, Как он смеет тратить время на пару отсутствующих тут детей, когда в действительности, здесь и сейчас, играет роль лишь невыразимая красота узоров, которые он создает своим коричневым твидовым пиджаком всякий раз, когда двигает руками? Увы, этот рай очищенного восприятия, чистого одностороннего созерцания длился недолго. Полные блаженства паузы становились все короче, происходили все реже, пока, наконец, их вообще не стало: остался только ужас.
           Большинство принимающих мескалин переживают только райскую составляющую шизофрении, Наркотик приносит ад и чистилище только тем, кто недавно перенес желтуху либо страдает от периодических депрессий или хронических нервных расстройств. Если бы мескалин, как другие, сравнимые с ним по силе наркотики, был заведомо токсичен, его принятия было бы достаточно самого по себе, чтобы вызвать нервное расстройство, Но достаточно здоровый человек знает наперед, что, по отношению к нему, мескалин совершенно безвреден и что его воздействие пройдет через восемь-десять часов, не оставив похмелья, а следовательно, желания принять новую дозу. Поддерживаемый этим знанием, он идет на эксперимент без страха - другими словами, без какой-либо предрасположенности превращать невиданно странное и отличное от обычного человеческого опыта в нечто отвратительное, нечто действительно дьявольское.
      Столкнувшись со стулом, который напоминал Страшный Суд,- или, точнее, со Страшным Судом, который через длительное время и со значительными трудностями я распознал как стул,-я тотчас же обнаружил себя на грани паники. Я внезапно ощутил, что все зашло чересчур далеко. Чересчур далеко - даже хотя произошел заход в насыщеннейшую красоту, в глубочайшую значимость. Как я проанализировал позднее, это страх быть сокрушенным, страх распада под давлением реальности более огромной, чем может вынести разум, привыкший жить большую часть времени в уютном мире символов. Литература о религиозном опыте изобилует ссылками на боль и ужас, сокрушающих тех, кто оказался слишком внезапно лицом к лицу с каким-то проявлением Mysterium tremendum (ужасная тайна (лат.)). На языке теологии этот страх соответствует несовместимости человеческого эгоизма и божественной чистоты, усугубляющейся изолированности человека и бесконечности Бога. Вслед за Бёме и Вильямом Лоу мы можем сказать, что для непереродившихся душ божественный Свет в своем полном блеске может восприниматься только как горение, как очистительный огонь. Почти тождественную доктрину можно найти в "Тибетской книге мертвых", где душа умершего описывается как избегающая в муках Чистого Света Пустоты и даже меньшего, более умеренного Света для того, чтобы стремглав броситься в успокаивающую тьму самости в виде вновь рожденного человека или даже зверя, несчастного призрака, обитателя ада. Все что угодно, только не палящая яркость абсолютной Реальности-все что угодно!

        Шизофреник - это душа не просто непереродившаяся, но к тому же безнадежно больная. Его болезнь заключается в неспособности найти убежище от внутренней и внешней реальности (что психически здоровый человек обычно делает) в доморощенной вселенной здравого смысла - строго человеческого мира полезных понятий, обобщенных символов и социально принятых условностей. Шизофреник напоминает человека, постоянно находящегося под воздействием мескалина, и поэтому он не способен изолировать переживание реальности, для которой он недостаточно свят, которую он не может объяснить, потому что это самый упрямый из первичных фактов, и которая, поскольку она никогда не позволит ему посмотреть на мир чисто человеческим взглядом, пугает его, заставляя истолковывать ее неослабную странность, яркое горение ее значимости как проявления человеческой или даже космической злобы и обращаясь к самым отчаянным контрмерам: от кровавого насилия на одном конце шкалы до кататонии или психологического самоубийства - на другом. А хотя бы раз отправившись вниз по инфернальной дороге, человек никогда не будет в силах остановиться, Теперь это было слишком очевидно.

          - Если бы ты пошел не тем путем,- сказал я в ответ на вопрос исследователя,- все случившееся стало бы доказательством заговора против тебя. Все само собой это бы подтверждало, Нельзя было бы вздохнуть, не поняв тут же, что это часть злодейского плана.
- Так, на ваш взгляд, вы знаете, где находится безумие? Ответ мой был уверенным и прочувствованным:
- Да.

- А вы не смогли бы им управлять? - Нет, я не смог бы им управлять. Если начать, в качестве главных посылок, со страха и ненависти, пришлось бы идти до конца,
- Ты был бы в силах зафиксировать свое внимание на том, что "Тибетская книга мертвых" называет Чистым Советом? - спросила жена. Я был в сомнении.
- Можно ли было бы не подпускать к себе зло, если бы ты смог его удержать? Или ты был бы не в силах его удерживать? Какое-то время я обдумывал этот вопрос. -Вероятно,-ответил я наконец,-я смог бы- но только если там был бы кто-то, рассказывающий мне о Чистом Свете.
Нельзя сделать это в одиночку, Полагаю, именно в этом суть тибетского ритуала - кто-то сидит там все время и рассказывает что к чему.
Прослушав записи бесед этой части эксперимента, я взял с полки свой экземпляр "Тибетской книги мертвых", изданной Эвансом-Венцем, и открыл наугад, "О благороднорожденный, не позволяй своему разуму расстраиваться". Вот в чем проблема - не допускать расстройства. Не расстраиваться из-за воспоминаний о былых грехах, из-за воображаемых наслаждений, из-за горького послевкусия старых ошибок и унижений, из-за всех страхов, ненависти и желаний, которые обычно затмевают Свет. Разве не мог бы современный психиатр делать для душевнобольных то, что буддистские монахи делали для умирающих и умерших? Пусть будет голос, заверяющий их днем, и даже когда они спят, что несмотря на весь ужас, все смятение и недоумение, предельная Реальность непоколебимо остается сама собой и состоит из той же субстанции, что и внутренний свет наиболее жестоко терзаемого разума. С помощью таких устройств, как магнитофоны, таймеры, системы общественного оповещения и встроенные в подушки громкоговорители было бы очень легко постоянно напоминать обитателям лечебного заведения, даже страдающего от нехватки персонала, об этом изначальном факте. Вероятно, таким образом можно было бы помочь некоторым из потерявшихся душ достичь определенной степени контроля над вселенной - одновременно прекрасной и отвратительной, но всегда отличной от человеческой, всегда полностью непостижимой,- в которой они обречены жить.
        Не так уж быстро меня увели от беспокойного великолепия садового стула, Свисая с ограды зелеными параболами, ветви плюща испускали тусклое нефритовое излучение. Мгновение спустя в поле моего зрения взорвалась группа роз сорта "Раскаленная докрасна кочерга" - в полном цвету. Столь пылкие и чуткие, что казались приблизившимися к обретению дара слова, цветы тянулись вверх, в голубизну. Я посмотрел на листья и обнаружил запутанный лабиринт самой изысканной игры зеленой светотени, пульсирующей неразгадываемой тайной.

Вот розовый куст:

Легко написать цветы,
Листья труднее.
       Хайку Сики косвенно выражает именно то, что я тогда ощущал - чрезмерное, слишком очевидное великолепие цветов в контрасте с более тонким чудом их листьев.
        Мы вышли на улицу. У тротуара стоял большой бледно-голубой автомобиль. При виде его меня внезапно охватило неимоверное веселье. Какое самодовольство, какая абсурдная удовлетворенность самим собой лучилась с выпуклых, лоснящихся от эмали поверхностей! Человек сотворил эту вещь по своему образу и подобию-или, скорее, по образу и подобию своего любимого литературного героя, Я смеялся до слез, мы вновь вошли в дом. Подали обед. Некто, кого я все еще не отождествлял с самим собой, набросился на еду с волчьим аппетитом. Я взирал на него со значительного расстояния и без особого интереса.
          Пообедав, мы сели в машину и поехали по городу. Воздействие мескалина было уже на спаде, но цветы в садах по-прежнему трепетали на границе сверхъестественного, перечные и рожковые деревья вдоль улиц по-прежнему явно принадлежали какой-то священной роще. Эдем чередовался с Додоной, Иггдрасиль - с мистической Розой, А потом внезапно мы оказались на пересечении с бульваром Сансет. Перед нами непрерывным потоком катились машины - тысячи машин, все яркие и сверкающие, как мечта рекламного буклета, и каждая следующая более смехотворная, чем предыдущая. Еще раз я зашелся смехом.
      Чермное море транспорта наконец расступилось, и мы пересекли бульвар и попали в еще один оазис с деревьями, лужайками и розами. Через несколько минут мы въехали на наблюдательную площадку, расположенную на холме, а под нами раскинулся город. К моему разочарованию, он очень напоминал город, который я уже видел при других обстоятельствах. Что касается меня, то преображение оказалось пропорциональным расстоянию. Чем ближе, тем более божественно. Эта широкая, туманная панорама едва ли отличалась от самой себя.
         

Tags:

promo av_strannik april 19, 2013 08:20 14
Buy for 50 tokens
Иду домой, у дверей квартиры стоит стол. У нас в доме магазин ликвидируется, они выбросили, а жена подобрала, на дачу. - Там у подъезда еще два столика стоит, но этот самый приличный. - Нет там столиков. - Значит, уже утащили. Это было вчера вечером. А сегодня утром жена снова увидала эти…

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow